Прочитайте, как обстоят дела у сайта Дневников и как вы можете помочь!
×
21:03 

В тишине Update

I'm so gay that can't even drive stright
Добавлена глава 7

название: В тишине

автор: Сара Пинборо
дата выпуска: 25.06.2009
Перевод: в процессе
Частей: 3-7 из 27
переводчик: я

Данный перевод не подразумевает под собой получение материальной выгоды.
Пролог - www.diary.ru/~torchwood/p144907082.htm#more1
Главы 1-2 - http://www.diary.ru/~torchwood/p147206531.htm#more2


Глава третья


Дворники на старом "Форде Эскорт" тихо заскрипели, под мерные удары метронома разбрызгивая капли дождя в стороны. Вглядываясь в ночь, Диллис Льюэлин сжала лежащую на коленях сумку чуть сильнее. На этом участке дороге и на несколько миль вперед не было даже осветительных фонарей. Она слегка выдохнула в напряженной атмосфере. Казалось, это было путешествие длиною в вечность.

Покинь они ферму в три, как она предлагала, уже добрались быдо Кардиффа. Но Барри сперва четырежды убедился, что все поняли его инструкции,прежде чем схватить ключи от машины – за ворота они выехали только в семь. Какбудто их мальчики не знали ферму как свои пять пальцев. Они работали на ней,едва научившись ходить. И она, и Барри настояли на этом. Их ферма была семейнымделом, и ничего не должно было меняться.
Бровь изогнулась при ее тщетной попытке разглядеть хотьчто-то в темноте, но все что она видела, были капли, стекающие по окну спассажирской стороны. Она окинула взглядом циферблат на приборной доске. Времяо тсвечивалось 23:15, и она подавила стон. Барри без сомнения обвинил бы ее в ихпозднем прибытии из-за "B&B", но онапросто не могла не остановиться на обед, даже если Happy Cook[1] "была настоящей обдираловкой". Из-за болезни ей приходилось принимать много лекарств. Априми она их без еды, ее бы начало тошнить. И это была не вина Барри, что онае му ничего толком не объяснила. Их брак не был их тех, в которых что-то обсуждалось. Он был из тех, который протекает сам по себе.
Сидя рядом, он упер взгляд на белую полосу на дороге, пунктиры которой молчаливым образом гармонировали с дворниками. Барри напевал октавы нижние и верхние снова и снова. И даже при звуках этих простых упражнений любой мог понять, какой красивый у него голос. Это был голос настоящего валлийца, полный природной силы твердой земли и долин, что вынашивали его, столетия истории и силы слышались в каждом звуке. В пении Барри Льюэлина не было ничего жеманного, не то что у этих вест-эндских фигляров – исполнителей из Лондона. Когда ее Барри пел, люди обращали внимание.

И все же, смотря на отточенный чуть склоненный подбородок мужа, впервые его голос казался ей тускловатым. Она не могла перестать думать, что он счастлив, что в этот раз они не поют вместе, и это омрачало ее. Много лет назад пение в церкви свело их вместе: она – лучшее сопрано, он – лучший тенор, и оба подавали надежды.

Она подумала, что ее собственные волосы поседели и, смотря на складки и морщинки на лице мужа, гадала, куда же делись те двое молодых людей, которые любили заниматься вместе музыкой. На самом деле тогда они много чего любили делать вместе, но двадцать с лишним лет брака и тяжелая фермерская жизнь могла создать трещину и в самом прочном союзе. Вдалеке показались сверкающие огни Кардиффа, что сделало темноту вокруг автомобиля еще более давящей. Хотя возможно, ее душила атмосфера внутри машины. Рассматривая узлы и вздутые вены, которые появились на тыльной стороне рук за последние месяцы, она размышляла, находил ли Барии ее все еще привлекательной. Она верила, что, хотя они никогда по-настоящему не говорили и не смеялись друг с другом, как показывали по телеку, все же их отношения базировались на молчаливой любви.
Когда стартовало национальное соревнование по пению, в глаза Барри вернулись искры, они снова улыбались друг другу. И неплохо справлялись,заняли второе и третье место в своей категории в двух из четырех проведенных конкурсах. Она знала, что была слабее, но всегда думала, что это не особо имеет значение.
По крайней мере пока не хватил "удар". Ее сухие пальцы потянулись и прикоснулись к небольшой впадине у левого уголка рта. Больше никакого пения. Помимо того, что она потеряла некоторые способности воспроизводитьз вуки, ее проклятый мозг не гарантировал, что она запомнит все слова песни. Она чувствовала себя беспомощной уродливой идиоткой. Об этом они тоже не говорили. Они просто прошли через это. Но она была уверена, что увидела, как сверкнули глаза мужа, когда доктор сказал, что ей нельзя принимать участие в конкурсе в этом году. Его взгляд разбил ей сердце. Он безумно хотел победить, а она не понимала этого. Неужели эту так мало нужно?
Для Диллис было очевидно, что Барри почти рад ее "удару". И об этом они вновь не поговорили. Хотя в эти дни она не всегда могла подобрать правильные слова, совсем как когда она пошла на почту и продолжала убеждать бедную Энид у стойки дать ей фунт бананов, вместо первогласных, классных – не гласных, марок, за которыми пришла. Возможно, этот побочный эффект был благословением. Диллис казалось, что единственным способом сохранить брак было – не общаться. Если вы начнете говорить, на чем вы остановитесь?
– Черт! – на миг про октавы было забыто. Голос Барри был полон фермерской земли, пока он боролся с рулем, когда машина вдруг дернулась, тряся их вдоль дороги. "Эскорт" пересек белую линию, выезжая на полосу встречного движения, и Барри наконец-то затормозил у барьера c другой стороны дороги.
С минуту они сидели, переводя дыхание. Диллис ослабила крепкую хватку на сумке, а Барри привалился на руль.
– Чертово колесо спустило, – он медленно повернул голову в ее направлении, а его взгляд был полон теплоты и трепета, когда он потянулся и сжал ее колено. – Ты в порядке, любимая?
Диллис кивнула и улыбнулась. Дернувшийся ремень безопасности причинил боль плечу, сердце колотилось о грудную клетку, но теплота и забота в прикосновении мужа почти что сделали аварию стоящей того. Возможно, она была несправедлива к нему. Возможно, "удар" вынудил мозг играть с ней злые шутки. Возможно, осталось немного любви.
– Уверена? – Барри внимательно посмотрел на ее голову, словно подумал, что шок может привести к еще одному "удару". "Удару", после которого она будет волноваться только о бананах и марках.
– Все нормально, честно, – она сжала его руку.
– Хорошо. Оставайся тут, я сменю покрышку. Не вовремя мы попали в это "B&B". – Его взгляд переместились в сторону, а улыбка на лице была глуповатой. Смотря, как он выбирается из машины, Диллис знала, что ему жаль. Жаль, что выехали поздно, жаль, что с ней случился "удар", жаль, что ему нравилось петь одному. Странно, как много всего можно сказать в браке, даже не разговаривая толком.
Хотя они были на въезде в город, дорога была темной, Барри работал при свете фары и отбрасывал длинные тени на шоссе. Дождь перешел в легкий туман, обволакивающий ее щеки, а пригнавший его бриз нашептывал холодом ей в шею. Задрожав, Диллис сильнее закуталась в пальто.
– Ты сам в порядке? – спросила она.
– Да, просто сменить бы покрышку, – раздался отдаленный голос Барри с другой стороны. Домкрат стукнулся о твердую землю, и Диллис слышала сосредоточенное дыхание мужа, пока он накачивал домкрат, машина приподнялась. Где-то вдали гукнула сова, с обеих сторон дороги послышался шелест деревьев, темные очертания которых оттеняли полуночную синь неба. Напоминает дно океана, подумалось ей, когда она повернулась посмотреть на деревья. Там, должно быть, что-то было, но этого просто не было видно.
Позади низкого металлического защитного барьера были толстые сучковатые деревья, затененные ветви которых сплетались и хрустели, создавая природный барьер. Границу нельзя было переходить. Диллис оглянулась на сломанную машину и плотный асфальт дороги, а потом на защитный барьер с другой стороны шоссе. Они были захвачены в ловушку на дороге. Она вновь задрожала, на этот раз пытаясь отогнать гнетущее чувство. Просто смешно. Она ведь не ребенок. Нечего бояться темноты.
Барри показался из-за машины, доставая запасное колесо и заменяя им проколотое. Он улыбнулся ей.
– Если хочешь согреться, можешь пособирать куски резины, что мы оставили по всей дороге и отбросить их в сторону. Наверно, опасно их там так оставлять.
Диллис кивнула, осмотрев дорогу вокруг себя. Может, ей стоило остаться в машине. Блуждание в такой мгле не казалось особо привлекательным. Она тяжело сглотнула и только потом поняла, что весьма развлеченный Барри наблюдает за ней. – Не говори, что ты боишься темноты, Диллис Льюэлин, после стольких-то лет. Мы с тобой пересекали поля в кромешной тьме, чтобы вернуть баранов и коров в загоны. Что с тобой не так, женщина?
Он шутил, не корил ее, и она немного посмеялась и дернула плечами.
– Наверно, огни города пугают меня.
– А я ведь предупреждал, – он пристроил колесо. – Может, споем?
– Ой, не глупи.
– Раньше ты не думала, что петь со мной глупо, – он прикрутил первый шуруп. – Ну же, только ты и я. Если забудешь слова, просто напевай мелодию.
Диллис посмотрела на кусочек оторванной резины, валяющейся посередине дороги. Ей действительно стоило убрать его.
– Ладно, что споем? – она сделала три невесомых шага в сторону от машины.
– Травиата, ария "О счастье", – достиг ее голос Барри. – Наше лучшее.
Она улыбнулась. В позапрошлом году они взяли второе место этой песней. Судьи сказали, что никогда не слышали такого великолепного исполнения арии у любителей.
Они даже не скоординировались. Барри и Диллис Льюэлин просто начали петь в ночи. Ее легкие раскрылись и позволили словам произноситься бессознательно.Диллис начала расслабляться. Она подняла первый увесистый кусок резины иотшвырнула в сторону. В подлесье что-то захрустело, звук поднялся высоко до верхушек деревьев.
Диллис пристально смотрела, звуки в ее горле дрожали. Позади нее даже в полусогнутом положении голос Барри порхал как птица в небе, достигая небес. Это было прекрасно. Даже в лучшие свои времена она не доходила до такого уровня пения. Диллис могла пропеть мелодию, но когда пел Барри, было ощущение, словно вся недосказанность передалась в музыке.
Хруст послышался еще от одного дерева, будто некто наблюдающий за ними перепрыгнул с одного дерева на другое. Сделав два шага назад, Диллис подняла глаза, ее пение прервалось. Барри не замечал ее молчания, его часть дуэта все еще заполняла тишину ночи, пока он устанавливал колесо.
В деревьях что-то было. Что-то плохое. Мороз пробежал по пальцам рук и ног Диллис, ее начала бить дрожь. С широко раскрытыми глазами она взглянула в темноту свисающих ветвей. Между скрученными, затененными очертаниями было пятно абсолютной черни. Черноты по другую сторону пустоты. Ее рот раскрылся, она старалась дышать, но, смотря в это абсолютное ничто, казалось будто все что она знала, иссохло внутри нее. За спиной пение Барри прервалось, звук растаял, покинул ее уши.
Барри
. Ее мозг ухватился за это слово, сконцентрировался на нем. Барри, не бананы, не первогласные бананы, а Барри. Она попятилась к машине.
Словно сквозь себя она видела, как опала улыбка мужа, когда он притопнул, вытирая руки о брюки. Его губы двигались, но она не слышала его слов. Ее сердце хотело выскочить из бесшумной пустоты. Чувствуя, что ее губы шевелятся, зная умом, что кричит и только надеясь, что нашла правильные слова в мертвой тишине мозга, она оттолкнула супруга к переду машины, прежде чем вкарабкаться внутрь нее.
Только когда она закрыла дверь и с отчаянием опустила защелки, она услышала, как снова и снова хрипит: "Двигай… двигай… двигай…".Обернувшись назад, она была почти уверена, что нечто спрыгнуло на середину дороги и стало приобретать какие-то черты именно тогда, когда Барри тронулся, свернул на правильную сторону дороги и помчался к городу.
Долгие пять минут ни один из них не заговаривал. Барри целенаправленно смотрел на дорогу, а Диллис схватилась за сиденье, усиленно вглядываясь в зеркало заднего обзора. Затем, когда она доехали до ярких огней Кардиффа, она почувствовала, что ужасная пустота покинула ее, а сердце стало биться в нормальном ритме. Она откинулась на сиденье и выдохнула. Каждый звук казался, новым, чистым и прекрасным.
Барри обернулся на нее.
Господи, Диллис. Что это было только что?
Она смотрела сквозь лобовое окно. Он бы не поверил ей. Она слышала это в резкости его голоса. "Там было что-то…" Что это было? Как ей объяснить? "Там было что-то в деревьях. Что-то плохое".
Она не смотрела на мужа. Она знала, что увидит. Мужчину, кусающего губу, когда по-настоящему хочет заорать, мужчину, напуганного, что в голове его жены происходит нечто нехорошее, не имеющее отношения к последствиям "удара". По любому, к тому моменту, когда они устроились в небольшом мотеле типа "ночлег и завтрак" недалеко от залива, разделенный на двоих момент счастья полностью прошел. Спали они в тишине.

Глава четвертая

Хоть день был серый и пасмурный, яркое освещение больницы по-деловому скрывало любой намек на дождь. Заглянув через небольшое стеклянное окно двери между коридором и реабилитационной, Гвен изучала четырех свидетелей. Если стулья остальных были расположены полукругом по направлению к телевизору или по обе стороны от столов с настольными играми, певцы сидели в ряд близко-близко друг к другу так, что если кто-то чесался или двигался, то задевал другого.
Гвен нахмурилась, две тоненькие линии прорезались между бровями и замерли там, где в один прекрасный день они останутся навсегда. Что-то в том, как сидели эти люди, напомнило ей о детстве, когда хочешь быть максимально близко к лучшей подруге, чтобы хихикать и обсуждать мальчишек. Но ни один из этих четырех не был ребенком. Наоборот, очень даже далек от того возраста.
В конце ряда сидела женщина, голова опущена, длинные светлые волосы прикрывают лицо над тесно обтягивающим тонкую фигуру платьем. Наверняка она была самой молодой из четверки – далеко за двадцать. Гвен вспомнила, что в описании, которое она получила от следственной группы, блондинка была обозначена как Магали Ист. Рядом с Магали сидело двое мужчин, Пол Дейвис и Джон Геоган, ни один ничем особо не примечателен, обоим за сорок. Еще одна женщина сидела с другого краю. Седовласая, хотя скорее моложе, чем выглядит. Это должно быть была Рианнон Кейв.
Гвен свела брови на переносице. Телевизор был включен, но ни один из четверки, похоже, не смотрел дневное ток-шоу. Двое просто молча уставились на кусочек стены перед собой. Хотя их губы шевелились, не было похоже, что эти двое говорят друг с другом. Гвен выдохнула, окно запотело. Они были странными, но как минимум, были в сознании.
Она в нетерпении топала ногой, ожидая, пока придет Джек с медсестрой и подносом с чаем. Медсестра описала психическое состояние всех четверых, как "хрупкое" и сказала, что они встревожили других пациентов руганью, когда ранним утром вышли из своего кататонического транса. Они знали, что их привели в реабилитационную комнату для беседы с полицией, а Гвен понимала, что чем дольше она тянет, тем взволнованнее становятся свидетели, если они такие ранимые, какими кажутся.
Гвен взглянула на часы и вздохнула. Джек отсутствовал больше, чем требовалось, чтобы пойти к торговому автомату даже в общественной больнице. Коридор смотрел на нее пустой глазницей, только худенькая медсестра шуршала юбкой, заполняя баночки на тележке лекарствами. Она не подняла глаз.
Гвен прикусила губу. Не было никого толка в пустом сновании туда-сюда, как констебль в ожидании босса. Она вполне могла начать сама. Медсестра была хорошенькой, и Джек стопроцентно ей приглянулся, а он не так уж и щепетилен по поводу флирта на работе, вполне мог и отвлечься. Ее губы слегка вытянулись улыбке. Чертов Джек со своей сексуальной внешностью. Если бы только они нашли какую-нибудь инопланетную технологию, которая бы удалила это его качество, они все могли бы пораньше разбежаться.
Покидая бледную зелень стен больничного коридора, она толкнула дверь и тут же линии над переносицей разгладились. Смех Филлипа Шофилда[2] заполнил ее голову, и она обернулась на телевизор в углу. Боже, телевизор просто орал, но четырех свидетелей это вроде бы не особо беспокоило.
Пододвигая к ним стул, она мило улыбнулась.
– Привет, – произнесено мягко. – Я Гвен Купер. Я хочу задать вам пару вопросов о вчерашнем вечере, если вы не против.
Блондинка в конце ряда закачалась взад-вперед, но подняла голову и зафиксировала залитые кровью усталые глаза на Гвен. Шофилд и его гость засмеялись у нее за спиной, создавая барьер между Гвен и людьми напротив.
– Ничего, если я выключу телевизор? Он очень шумный.
Все четверо как один решительно помотали головами. Женщина повзрослее, Рианнон Кейв, подалась вперед.
Мы хотим его слышать. Мы хотим звук.
Она выплюнула слова резким свистом, и Гвен слегка откинулась. В глазах женщины было отчаянное сопротивление, граничащее сбезумием. Когда она откинулась на сиденье, ее рот дернулся, челюсть двигаласьтак, словно она ее сжала и с вызовом посмотрела на Гвен.
С минуту Гвен не произносила ни слова, оценивая ситуацию. Они определенно были взволнованы тем, что увидели сильнее, чем она полагала. Может, ей следовало подождать Джека. Она поняла, почему медсестра назвала их"хрупкими". Насколько могла судить Гвен, они были более чем "хрупкими". Они были почти сломанными.
Четыре пары глаз уставились на Гвен, каждый из свидетелей так сильно сжимал руку рядом сидящего, что казалось их суставы вот-вот прорвутся наружу через кожу. Словно боясь, что кто-то разлучит их друг с другом. Наблюдая за ними, на Гвен нашло озарение. Агрессия в глазах Рианнон была лишь замаскированным глубинным страхом. С чего бы еще им так цепляться друг за друга?
Несмотря на смутное непонятное ей чувство отвращения, Гвеннаклонилась вперед.
– Я понимаю, что это было огорчительно для вас, но мы должны попытаться и узнать, что случилось с Ричардом Гринвудом. Магали Ист напряглась, и Гвен стало интересно не царапают ли ее ногти мягкую ладонь мужчины по соседству. Если да, то он вроде не замечает.
– Мне просто нужно, чтобы вы попытались вспомнить, что случилось вчера ночью в церкви, когда вы репетировали.
Никто из четырех не заговорил, но Гвен почувствовала, как их напряжение и боль усилились. Они исходили от четверки волнами. Она продолжила, понижая голос и подсознательно успокаивая их этим.
– Если вы сможете сказать мне, что за человек сделал такое с вашим другом, мы сможем поймать его.
Магали Ист дернулась и затянула на себе одежду. Ее глаза смотрели куда-то позади Гвен.
– Оно пришло через окно, – голос Магали звучал как битоестекло, будто вобрало в себя воспоминания. – Это было… было… – губы дернулись, иона вдруг всхлипнула, полусогнулась, голова почти касалась колен, когда онарасплакалась.
Гвен посмотрела на других трех: на лицах смятение, выражение сменяется, отображая ход воспоминаний в голове. Несмотря на желания оставить их в покое, Гвен настаивала. Ей нужно было знать. Торчвуду нужно было знать.
Что это было?
Мужчина рядом со всхлипывающей Магали потряс головой и нахмурился.
– Я не помню. Я не помню. Я не помню
Рианнон Кейв открыла рот.
– Там был силуэт… черный силуэт, – она заколебалась. – Более чем черный. Он был ужасный. И потом я почувствовала… я почувствовала…
– Я не помню. Я не помню. Я не помню, – выкрикнул мужчина, и Гвен вздрогнула, пытаясь расслышать, что сказала Рианнон. Всхлипы Магали Ист стали громче, и ее боль тронула сердце Гвен. Что случилось с этими людьми? Что такого они видели, что произвело подобный эффект?
– Что вы почувствовали, мисс Кейв?
Не говоривший до сих пор мужчина мотнул головой и произнес:
– Покинутость
Магали Ист подалась вперед, уложив голову на колени соседа.Все четверо прижались еще сильнее.
Было тихо, – мужчина помрачнел.
– Как будто никого больше не было. Никогда, – свободная рука Рианнон Кейв взметнулась ко рту, глаза расширились. – Я хочу выбросить это из головы, – она ухватилась за Гвен, – Я хочу забыть. Пожалуйста, уберите это.
Оттолкнувшись в стуле, Гвен поднялась, стараясь аккуратно, но решительно высвободиться из тисков.
– Простите, я… – ее ноги почти запутались в кофейном столике, пока она пятилась. Звук в комнате рос, плач и крик сливались в единое целое.
– Я не помню. Я не помню. Я не помню. Я не помню
– Уберите это! Пожалуйста!
– Так одиноко. Тишина…
Гвен потеряла надежду успокоить их самостоятельно, нужно было пойти за помощью. Они нуждались в седативах. В чертовом ретконе. С чем, черт возьми, они имели дело?
Рванув за дверь, Гвен столкнулась с приближающимися Джеком и медсестрой.
Лицо медсестры вытянулось.
– Что вы наделали, несчастная? – она не стала дожидаться ответа, ворвалась в реабилитационную, на ходу звоня в звонок, чтобы позвать помощь.
– Мне жаль, Джек. Я просто задала пару вопросов…
Джек схватил ее под руку и потащил вниз по коридору.
Расскажешь по дороге.
– По дороге куда?
Катлер звонил. Сказал, нашли еще одно тело.
Счастливая, что эти невыносимые муки остались позади, Гвен перешла на рысцу, чтобы идти в ногу с Джеком. Она вернется, пообещала себе Гвен. Как только сможет. И принесет с собой реткон.


Глава пятая

На другом конце города Эдриенн Скотт въехала на своем БМВ в маленькую парковку позади центра для детей-аутистов Хаванна и немного задержалась, отключая мотор. Она взглянула на знакомые кирпичи стены прямо перед собой. Казалось, она знала каждый шероховатый дюйм, привыкла к этому месту за более чем четыре года. Это было ее место. По понедельникам, средам и пятницам при любых обстоятельствах. Возможно, пользование одним и тем же место на стоянке было ее данью аутизму, ее собственной нуждой в постоянстве.

Темный тугой узел волос погрузился в подголовник. Ей нужна была минута-другая покоя, прежде чем войти внутрь. Райан был ее сыном, и она любила его. Она была уверена, что должна любить его в какой-то степени, но было чертовски трудно, когда в ответ получаешь лишь тревогу. Она была его матерью, он вырос в ее утробе. И он не переносил ее прикосновений. Как такое возможно, миллионы раз спрашивала она себя, узнав диагноз Райана, хоть и понимала всю бессмысленность вопроса.
Не только ее прикосновения, напомнила она себе. Любые
прикосновения. Но она была его матерью. С ней все должно было быть иначе. Часы на приборной доске сообщили, что наступило десять часов, и она неохотно выбралась и прошла внутрь, чувствуя себя намного взрослее своих тридцати пяти лет.
Войдя внутрь, она сдержанно улыбнулась Сильвии из приемной, надеясь, что избежит беседы. Не важно, что говорила женщина, это всегда заставляло Эдриенн чувствовать себя виноватой. Она могла слышать безобидные фразы:"Как работа? Что хорошего? Прекрасный день, правда? Какие планы на лето? Какой симпатичный костюм…", – но под каждым предложением словно пряталось: "Плохая мать. Тебе следовало оставить своего ребенка дома. Плохая мать".
Cильвия все еще говорила, когда Эдриенн повернулась к ней спиной. Большая часть персонала центра не любила ее, она была уверена в этом. Она казалась им холодной; не обязательно уметь читать мысли, чтобы понять такое. Что ж, возможно, так и было. Возможно, последние шесть лет сделали ее такой. Некоторые люди просто не могли общаться с иными детьми. Ее не могли судить за это. В конце концов, именно за счет таких плохих матерей, как она, у них была работа.
Тупая боль от напряжения уже поселилась в ее плечах, она пошла по знакомому маршруту в комнату Райана, стараясь не заглядывать в открытые двери по пути, но никак не могла удержаться. Такова ее кара: один час три раза в неделю. Она хорошо наказала себя.

Она миновала 11-летнюю Элинор, чьи длинные волосы всегда были тусклы, не важно сколько раз их расчесывали и которую Эдриенн навсегда запомнит, как слюнявую девочку. Свернув за угол, она посмотрела в комнату Майкла уверенная, что он старается вставить пластиковый квадрат в круглую дыру, просто потому что оба предмета были одинакового броского красного цвета. Сиделка Райана, Чери, сказал ей, что Майкл может часами сидеть с квадратом в руке, просовывая его в круг. Эдриенн было интересно, сможет ли ребенок когда-нибудь осознать иронию. Все эти дети были квадратными столбиками внутри круга. Ей никогда не дано было понять, как работающие здесь сиделки не заканчивают свои дни в полном отчаянии. Она была плохой матерью. Она не вынесла Райна более восемнадцати месяцев.

За три двери до комнаты ее сына маленькая девочка, которую она не узнала, уставилась на стену и закричала, когда сиделка попыталась вытереть стекающие по лицу сопли. Эдриенн отвернулась в отвращении, первая "ласточка" ее головной боли громко застучала в затылке. По крайней мере, Райан не кричал. Прямо у дверей, в которые должна была войти, она провела наманикюренными пальцами по гладким волосам и пожелала, чтобы у нее было больше энтузиазма при встрече с ее прекрасным сыном. Нет, Райан не кричал. Он был слишком занят пением. Беспрерывным. День напролет. С момента, как проснется и пока не заснет, едва ли прерываясь, чтобы вздохнуть. Может, будь он потише, она бы выдержала. Может.
Из дверей лилась идеальная имитация Аледа Джонса "Идущие по воздуху"[3]. Диск 1, дорожка 4. Даже она знала их последовательность наизусть. Чертов бывший муж с его коллекцией классической музыки, которую он снова и снова прокручивал, когдаРайан был маленьким. Ей даже не нравилась музыка. Слишком знакомая песня миновала ее барабанные перепонки и направилась прямо к отбойному молотку боли в ее затылке, добавив мелодию к его ритму. Проклятый аутичный мозг ее ребенка сохранил каждую ноту, каждое слово, пока его тело не развилось достаточно,чтобы воспроизводить их.
Когда Эдриенн вошла и изобразила улыбку для Чери, пение Райана даже не дрогнуло.

1. магазинчик-бистро.

2. известный британский телеведущий

3. песня к мультфильму Рэймонда



Глава шестая


Мотель типа ночлег и завтрак "Бэй Вью Беверли" не был настолько близко к Кардиффской бухте, чтобы взвинчивать цены, но на достаточной дистанции, чтобы гарантировать стабильную занятость. И все же Гвен не была вполне уверена, что владельцы смогут противостоять обвинению в недобросовестной рекламе, если дело дойдет до суда. По ее мнению, чтобы называться находящимся на бухте, нужно было предоставлять вид хотя бы на какую-то часть бухты, пусть только на мансарды.
Владельцы, мистер и миссис Беверли, обоим по пятьдесят с хвостиком, сидели, потягивая чай в маленькой, чересчур заставленной комнате с пятью или шестью постояльцами, которым не посчастливилось оказать в мотеле в момент утреннего происшествия. Проходя мимо них, становилось ясно, что все потрясены. Даже с расстояния Гвен видела, как старая чайная чашка дрожит в руке мужчины, когда полицейский садился напротив. Она понимала их волнение. Гвен все еще чувствовала себя не вполне в порядке после разговора в больнице.
– Убедись, чтобы мы забрали копии всех документов, – Джек поднялся по узкой лестнице. – Сомневаюсь, что найдем там что-то стоящее, но сейчас все сгодится.
Кивнув, Гвен взглянула на огромный голубой ковер. Он был местами изношен, а плинтус хоть и чистый, но был тонким и дряблым и требовал быть замененным. Наверно, дела у "Бэй Вью Беверли" шли не так уж и гладко. Интересно, как отразиться на этом убийство? Не удивительно, что чета выглядела такой взволнованной.
Полицейский фотограф коротко кивнул ей, проходя мимо вниз по лестнице. Цвет его лица сливался с бледным оттенком пластикового костюма. Что бы там ни находилось, оно вряд ли было "приятным". Она подозревала, что там. По крайней мере, она, Джек и полицейский имели представление, с чем имеют дело. Который бы из Беверли ни нашел тело, у него такой привилегии не было. Когда B&B снова войдет в строй?
Кучка офицеров в униформе дружной рысью прошли мимо них по узкой лестнице с хмурыми лицами, явно недовольные необходимостью уступать место преступления команде из загадочного Торчвуда.
Поднявшись наверх, Гвен пошла за Джеком по овальному узкому коридору и сквозь дверь с наклеенным керамическим значком: розы и сирень вокруг черной цифры семь. В ее голове мелькнула неосознанная мысль, говорил ли кто-нибудь когда-либо чете Беверли, что поход в Икеа не нанес бы особого вреда дизайну их помещений. Такая внутренняя несерьезность к ситуации удивила ее, и она не знала, рада или потрясена этим фактом. Мотнув волосами, она попыталась взять себя в руки и сосредоточиться.
– Так, так, – детектив Катлер стоял в центре спальни сдвоенного номера, руки глубоко погружены в карманы, пиджак расстегнут. – А вот и Малдер со Скалли.
Он улыбнулся и, хотя его глаза были приветливее, Гвен подумалось, что с утра пораньше он выглядит так же, как и поздно ночью. Его костюм был аккуратен, а рубашка заправлена, и все же что-то в нем заставляло Гвен полагать, что он только что выпал из кровати. И он все еще был не побрит. Оглядев его широкую грудь и помятое лицо, ей пришлось-таки признать, что в нем было нечто притягательное. Вообще-то, какая-то часть ее очень бы хотела увидеть его выпавшим из кровати. Или упавшим в нее.
Словно подтвер ждая, что он разделяет ее мысли, Джек одарил детектива широкой улыбкой.
– Нам нужно заканчивать так встречаться.
Катлер изогнул бровь.
– Поверьте, я был бы счастлив, – он кивнул в сторону маленькой объединенной ванной-туалета. – Он там. – Отступая, он предоставил комнату Джеку и Гвен. – Выглядит не очень. Его зовут Барри Льюэлин, 49 лет, въехал поздно ночью вместе с женой. Приехал для участия в певческом конкурсе. Как и предыдущий. И как вы видите, умер так же.
Гвен вошла в двери и на миг замерла. Ее желудок сжался, кислота начала прожигать путь наверх к грудной клетке; тяжело сглотнув, она подавила позыв. По многим причинам это преступление было хуже, чем то, что они видели вчера ночью в церкви Св. Эммануила. Если конечно возможно сравнивать двух людей, вскрытых от горла до копчика.
– Как Янто удается всегда оставаться в Хабе? – тихо спросила она.
Джек сжал челюсть.
– У нас желудки посильнее.
– Меня радует твоя уверенность.
В отличие от церкви ванная была крошечной. Умирая, мужчина забрызгал кровью все стены, алые отметины отчетливо бросались в глаза на белизне кафеля. На кабинке, где жертва скорее всего старалась противостоять ужасному нападающему, остались размытые следы отпечатков пальцев. Душ выпал из держателя и бесполезно свисал на шнуре над телом.
Барри Льюэлин был обнажен. Наверняка при жизни он был сильным человеком, но лежа на полу тесной ванной-туалета, его ноги казались худощавыми и иллюзорными, слишком бледными из-за потери крови, их белизна сливалась с керамическим покрытием унитаза, которого касались ступни. Мускулы вытянутых предплечий ослабли и казались обвисшими. Как и у жертвы из церкви, торс Барри Льюэлина был вскрыт напополам, кожа походила на расстеленное на полу вокруг органов полотенце.
Гвен боролась с желанием схватить в спальне простынь и прикрыть его. Было что-то невероятное жалкое в обнаженных мужчинах средних лет, и факт, что этот был изрядно изуродован, не отменял этого. Ее радовало, что его голова повернута в другую сторону и не приходится смотреть в мертвые глаза. К мертвому взгляду она так и не привыкла. Ей на миг стало интересно, чтобы он сказал, используй они воскрешающую перчатку. Посмотрев на его выпотрошенные внутренности и изуродованное горло, она подумала, что он скорее всего послал бы всех подальше. Несмотря на свой же черный юмор, ее трясло. И даже помимо того факта, что воскресающая перчатка чуть не погубила ее саму, она была рада, что она была тем видом инопланетной технологии, которой они более не могли воспользоваться.
Джек посмотрел в распоротое горло мужчины.
– Пропали? – спросила Гвен.
Джек поднялся
Аха.
– Гортань и голосовые связки? – уточнил Катлер из-за их спин. – Я тоже заметил.
И Гвен, и Джек отвернулись от трупа, став лицом к Катлеру. Тот пожал плечами.
– Возможно, это в вашей юрисдикции и ваша проблема, и честно говоря, дай Бог, чтоб так и было, но мне все равно любопытно. – Детектив присел на край не расстеленной кровати. – Я хорошенько просмотрел полицейские фотографии вчера вечером, – он улыбнулся, а Гвен подумала, неужели именно это задумчиво-потерянное выражение лица делает его таким привлекательным.
– Фотографии помогли уснуть? – спросил Джек.
– Ха, нет, – Катлер нахмурился. – Но я понял, что убийца не стал бы разрезать беднягу просто так.
– И вы были правы, – прервал Джек. – Думаю, вы знаете об анатомии больше, чем наша Скалли, но мы были бы благодарны, если бы вы держали свои открытия при себе.
Катлер поднял руки.
– Поверьте, я не собираюсь красть у Торчвуда его славу – он вздохнул. – Но если это просочится наружу… – он взъерошил и так беспорядочные волосы. – А мы все знаем, что это просочится. И когда это произойдет, я окажусь под обстрелом прессы. Так что чем быстрее вы найдете ответы, тем счастливее я буду.
Джек кивнул.
– И я. Поэтому сообщите, что нашли ваши парни, пока мы добирались.
– Не так-то уж и много, – уныло улыбнулся Катлер. – В 9:15 утра жертва находилась в душе. Он пел, по показаниям пары из соседнего номера. Минут через пять они услышали звук разбитого стекла, это могло быть окно ванной. – Он взглянул на Джека. И тогда Льюэлин прекратил петь. Через пару минут он начал кричать, но недолго. Соседи услышали, как жена колотит в дверь ванной, тогда они пошли и позвали хозяев. – Он сделал паузу. – Они позвали нас. Я позвал вас.
Джек посмотрел на открытый чемодан на полу, на тюбик с кремом для лица на маленьком трюмо.
Так где его жена?
В больнице. Бессмысленно пытаться с ней говорить. У нее обширный "удар". В прошлом году уже был один. Думаю, картина вывернутого наизнанку мужа вызвала очередной "удар".
Гвен уставилась на него отчасти из-за его бесчувственности, и отчасти выговаривая себе за то, что находит его настолько сексуальным, хотя совсем недавно вышла замуж. И все же она думала, – рассматривая, как морщины на его лице собираются там, где могла бы быть ямочка, если бы он по-настоящему от души рассмеялся, – что нет ничего плохого в том, чтобы смотреть.
Катлер перехватил взгляд.
– Извините. Бестактность – составляющая моего обаяния.
Гвен вернулась на место преступления. Она хмурилась.
– В ванной сломано зеркало. Словно в него ударили.
– Я подумал, наверно, это Льюэлин поломал при сопротивлении, – отозвался Катлер.
Выражение лица Джека стало мрачным.
– Ну, или что бы этот ни сделало, оно становится злее.
Нависла длинная пауза, которую нарушил Катлер.
– Ох, замечательно. "Что бы" не "кто бы". Я думал, что покончил со всем этим дерьмом после последнего раза. – Он поднялся и посмотрел на Джека долгим взглядом, который перетек в сардоническую улыбку. – Удачи с этим.
Он был в дверях спальни, когда его мобильник зазвонил: ни звучной мелодии, ни веселого рингтона, обычная телефонная трель разрезала тишину.
– Катлер, – телефон теснее прижался к уху, он взглянул на Джека и Гвен цепким взглядом из-под спадающих на глаза волос. – Где? Ладно, держите место закрытым, людей выведите. Я уже еду.
Смотря, как он закрывает крышку телефона, Гвен знала, что именно он скажет, еще до того, как прозвучали слова.
Еще один.
Снаружи разразились небеса.




Глава седьмая


Эдриенн Скотт рассматривала дождь по другу сторону от армированного окна, искажающего ее отражение. Ее левый глаз лениво сполз под нос, превращая ее тщательно накрашенное лицо в провисший круг, а правый – разглядывал сам себя и мешок под глазом, который дорогие кремы уже не могли замаскировать. Она выглядела жесткой и уродливой. Стильный узел, который влетел в копеечку был тугим, стершим всю мягкость с ее худого лица. Замечательно для зала суда, но, возможно, не так замечательно для обычной жизни. А может быть, это было ее истинное лицо.
Плохая мать.

Капли за окном стали крупнее, тихо колотясь в укрепленное стекло, а рот ее альтер эго слегка задрожал, прежде чем смешаться с подбородком. Может быть, такой ее видит Райан: уродливый монстер, которого следует избегать. В каком-то роде ей хотелось, чтобы так оно и было. По крайней мере, видь он ее хотя бы как монстра, это бы означало, что она присутствует в его жизни и не так раздражающе, как все остальные, с кем ему поневоле приходится иметь дело. Но Эдриенн не обманывалась этой мыслью. В маленькой, мертвой части ее сердца она знала, что ничего не значит для Райана. Вообще

ничего. Она была такой же неуловимой, как прозрачное отражение на окне, бессмысленно старающееся задержаться там подольше.

Позади нее Райан аккуратно перешел с "Прогулки по воздуху" на " Где же ты любовь?" из мюзикла "Оливер"! Даже несмотря на Чери,пытающуюся влить ему в рот жидкость, каждая нота одна за другой звонко и текуче вырывалась из его рта. Каждый раз, когда ее мальчик пел, чарующая эмоциональная среда, созданная его голосом, делало для каждого почти невозможным поверить, что он может быть так отгорожен от людей. Никто не мог так петь без огромного запаса эмоций, заползающих к ним под кожу.
В прежние времена – по сути пару лет назад, хотя Эдриенн казалось, что целая жизнь прошла – некоторые его песни заставляли ее плакать ночи напролет. Даже после его переезда на постоянную основу в центр Хаванна она приезжала домой, к месту крушения своего брака, сворачивалась калачиком на кровати и ждала рыданий, чтобы выпустить влагой в подушку сохранившиеся в памяти прекрасные звуки своей боли. Его голос удручал ее сильнее, чем лишенное выражения лицо, и долгое время она убеждала себя, что пение было проявлением его захваченных в ловушку чувств. Он любит ее и нуждается в ней, просто не знает, как выразить это. Ее не волновали слова врача. Она была его матерью. Она знала. Она хотела больше тестов. Больше исследований. Они все ошибались.
Только когда Майкл привел ее к нему в комнату – Райан даже не обратил внимания на злых, ругающихся родителей – и заставил ее послушать его, по-настоящему послушать, а потом дал послушать свои диски, правда прорвалась наружу. Она наконец-то увидела. Ну, или услышала. Не важно. Ее сердце разбилосьв тот день, все ее надежды и мечты когда-нибудь достучаться до своего светлого ангела затонули в музыке. Майкл и доктора были правы все это время. Все прекрасные переходы голоса Райана, были улучшенной копией оригинальных певцов. Словно ее маленький, талантливый, потерянный ребенок был механическим компьютером. Он поглощал звуки и возвращал их. В идеальном звучании. Он совершенствовал песню, но без своих личных эмоций, какими бы они ни были.
Майкл был прав, но она не могла простить его за это. Тот день был последним, когда она разговаривала с ним. Возможно, далеким был не только Райан. А тот факт, что она являлась одним из лучших адвокатов в Кардиффе позволил разводу произойти быстро и без заморочек. Их брак был расторгнут по максимуму безболезненно.
– Ужасная погодка, правда? – мягкий голос Чери нарушил задумчивость Эдриенн, и она обернулась. Сиделка старалась всунуть бутылочку с соком прямо в рот Райана. – Я надеялась у нас будет "бабье лето".
Чери подняла радостное круглое лицо, несмотря на то, что сок изо рта ребенка полился на подбородок.
– Ну, знаете, такая погодка, о которой все предупреждают, но она так и не наступает.
Эдриенн одарила ее усталой улыбкой.
– Да, я понимаю.
Райан присел на кровать и замер, его голубые глаза уставились в пустоту, которую видел лишь он, губы все еще издавали звуки даже с всунутой в уголок рта бутылочкой.
Эдриенн не знала, каким образом голос Райана не пропал и исказился к этому часу. Однако Райан был единственным ребенком в отделении, который спал двенадцать часов каждую ночь, регулярно как часы. Возможно, его телу были необходимы именно двенадцать часов сна и двенадцать часов бодрствования. Эдриенн часто думала, что эти двенадцать часов, когда Райан был совершенно потерян в темноте собственного разума, должно быть, были самыми любимыми для него. Если он был способен любить что-то. Механизм работы разума и сердца маленького Райана Скотта были сущей энигмой.
– Не выйдешь в отпуск в этом году? – спросила Эдриенн, притворяясь, то не видит, как сок течет по рэгбистской футболке сына. Она никогда не приходила во время кормления. У нее просто были не настолько стальные нервы – еще одно доказательство ее бесполезности для такого мальчика, как Райан.
– Нет, – Чери перехватила струю до того, как та упала на ковер. – Моя мама ждет операции на бедро, так что буду присматривать за ней, когда смогу. Не хочу оставлять ее, – она одарила Эдриенн широкой, открытой, лучезарной улыбкой. – Я могу мечтать об отдыхе на зимнем солнце, но полагаю, что придется подождать до следующего года, когда смогу урвать себе недельки две в Магалуфе[1], как и все остальные.
Все еще прислонившаяся к окну Эдриенн позволила своему лицу стать на минуту мягче. Они болтали так, словно это было абсолютно в порядке вещей, что маленький мальчик фонирует пением их разговору, игнорируя игрушки, которые изо дня в день не сдвигаются с места, потому что он в них не нуждается.
– Ты всегда заботишься о матери? – выдохнула Эдриенн. – Не понимаю, как ты это делаешь, Чери.
– Не так-то трудно. Я делаю покупки и все такое, – сиделка подняла глаза, и Эдриенн ненавидела этот взгляд полный заботы и сострадания. Ее естественный защитный барьер возрос и принял боевую позицию, заставляяв ыпрямить спину и нахмурить лицо, будто она была на сложном перекрестном допросе.
Чери смотрела на нее несколько минут и Эдриенн пришла мысль, что она научилась прорываться сквозь барьер куда дальше, чем того хотела Эдриенн.
– Вам тяжелее, – Чери замолкла и грустно посмотрела Райана. – Он настолько замкнут в себе, ничто не трогает его, как бы мы ни старались.
– Я просто хочу, чтобы он, черт возьми, заткнулся, – слова выскочили раньше, чем она смогла остановить их, Эдриенн была поражена едкой горечью собственных слов.
Чери слегка кивнула.
– Я понимаю. Это так прекрасно. – Она вытерла сок и присела на пятки. – Но это автоматика. Сомневаюсь, что он слышит это, как говорит доктор Чипра. Доктор говорит, он поет, чтобы сохранить свою тишину, чтобы держать звуки из мира подальше от себя. – Чери провела рукой по светлым волосам мальчика с нежной любовью, которая заставила Эдриенн завидовать. – Бедная крошка.
Эдриенн смотрела на них и мечтала найти в сердце что-нибудь еще, кроме всепоглощающей тоски.

1. город расположен в непосредственной близости от курорта Пальма-Нова и является наиболее шумным городом Майорки.

запись создана: 28.02.2011 в 23:32

@музыка: Shirley Bassey - Where do i begin

@темы: перевод, торчвуд

Комментарии
2011-03-01 в 16:28 

~MaryWitch~
you are what you beat
Feyza спасибо огромное за перевод!:heart:

2011-03-01 в 19:59 

I'm so gay that can't even drive stright
~MaryWitch~ ой, не за что. я очень радуюсь, что в мои переводы вам еще не наскучили.

2011-03-01 в 20:19 

~MaryWitch~
you are what you beat
Feyza я скоро на Вас переводчиков молиться буду, вы что:squeeze::squeeze::squeeze: Я всё обещаю себе начать учить язык, но лень вперёд родилась, да и времени нет сейчас:weep: А Торчвуда то хочцца:crzjump2: Так что спасибище преогромное что делаете доброе дело:squeeze:

2011-03-01 в 20:23 

I'm so gay that can't even drive stright
~MaryWitch~ ой, лень кажется нас всех опередила, так что хорошо понимаю.

2011-03-06 в 11:00 

you are what you beat
Feyza :squeeze: спасибо, радуете спросонья:fls:

2011-03-06 в 12:13 

I'm so gay that can't even drive stright
~MaryWitch~ Читайте на здоровье ))

2011-03-09 в 14:25 

~Kainore
Никогда не отчаивайтесь. А если вы уже впали в отчаяние, то продолжайте работать и в отчаянии. (c)
Спасибо за новую главу! Feyza , как всегда, радуете нас! :heart:

2011-03-09 в 18:48 

I'm so gay that can't even drive stright
Ino~san Не за что. Спасибо, что читаете и отписываетесь.

2011-03-10 в 05:39 

~MaryWitch~
you are what you beat
Feyza благодарю:squeeze::squeeze::squeeze:

2011-03-10 в 07:15 

I'm so gay that can't even drive stright
~MaryWitch~ И вам спасибо.

2011-03-10 в 20:05 

MZ_Gnom
Весь мир - театр, люди в нем - актеры. Автор сценария - Бог, режиссер - Дьявол (с)
Спасибо за перевод!:)

2011-03-10 в 20:21 

I'm so gay that can't even drive stright
MZ_Gnom Вам спасибо за поддержку.

   

Torchwood 3

главная